Александр Коперник

Психоделическая литература. После выпитого Я


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
Однажды…
singu
al_kop
Однажды Кашка выходил из метро, и чувствовал усталость, и чувствовал усталость всегда. Однажды Кашка, выходя из метро, разглядывал старую женщину, продававшую цветы у стеклянных дверей. Она растеряла всю былую хищность, которой явно была богата когда-то, и в её глазах осталась только пустота, и где-то в пустоте — уныние и тошнота, а под тошнотой — рот, склеенный из растрескавшегося папье-маше, липкий, как ленты-ловушки для мух; он ещё шевелился, предлагая проходящим мимо парочкам: «Мальчик, купи девочке букетик. Мальчик, ну что ж ты её так не любишь».

Однажды Кашка проходил мимо, как проходил — так и не прошёл, встал, упёрся плечом в стену, сжал виски, сжал так, что мир сжался вместе с висками до узкого выхода из бездонного колодца, дырки, в которой солнечным днём видно звёзды. Какое же это должно быть невероятное одиночество, — шептал Кашка сам себе, — чтобы сидеть так, или чтобы так — покупать букеты. Какая это должна быть тоска, — бормотал он, — чтобы цепляться за такие пошлые, безвыходные проявления жизни. Кто-то остановился рядом и тихонько тронул Кашку за плечо. Однажды оказалось, что он уже не стоит, он уже сидит, и виски сжаты до такой степени, что онемели руки, и рот онемел, и уши — тоже онемели, закоченели, забились пробками. Кто-то, пытавшийся говорить с Кашкой, близко-близко двигал челюстью; их было уже двое. Уже трое. Кашку окружали силуэты с движущимися челюстями. Кашка пытался дышать чаще, но грудь стиснуло, и все рывки и толчки не могли пробиться в лёгкие.

Однажды Кашка вышел из метро, Кашка пошёл по проспекту, путая следы, потому что за ним кто-то снова шёл, как всегда шёл, и шёл по запаху; Кашка нашёл подъезд. В подъезде стало легче. Стало легче настолько, что Кашка, наконец, сумел бежать. Ужас всегда сильнее, когда можешь бежать. Он побежал, врезался в дверь чёрной лестницы. Открыл её, и побежал по лестнице вверх, врезаясь в стены и перила. Дыхание вернулось, и и когда пришёл черёд ключей — всё уже было на местах. Камеры, вечные Кашкины спутники, как всегда, молча и незаметно наблюдали за ним из всех углов. А за дверью ждала привычная бархатная темнота, никогда не останавливавшая своего бессонного движения. Она шептала, приветствуя своего бессменного постояльца, и Кашка захлопнул за собой дверь, задвинул засов, задвинул второй засов. Темнота гладила его по щекам шершавыми руками. Однажды Кашка включил свет. Привычный запах гниющего водопровода, приходивший с бульканьем из дырки в ванной, ударил ему в нос, он поморщился и сел на пол. Сел на пол и зачем-то заплакал.

Однажды Кашка встал с пола, и дотянулся до люстры. Качнул, и смотрел по сторонам на качающийся свет, боровшийся с темнотой, никогда не покидавшей Кашку, как и камеры. Кашка знал, где они находятся, и в любой момент мог выломать их из стен, одежды, своих собственных глаз. Но он знал, что стоит привлечь внимание к своей осведомлённости — и всё закончится быстро, страшно, тупо и бесполезно. Не то, чтобы ему кто-то говорил об этом, просто Кашка знал. Как-то так сложилось, что однажды… однажды Кашка просто узнал, что есть камеры, и что они всё время следят, и что их нельзя трогать. Кашка не выламывал камеры, он делал вид, что их нет, и их как будто даже не было. Их не было.

Однажды Кашка лёг спать, а когда проснулся — шёл дождь где-то далеко-далеко за окном. Размазанный многократным эхом пустого мира стук капель по карнизу разбудил Кашку, и не дал снова заснуть. Это был тот день — однажды — когда Кашка понял вдруг, что у него нет телефона. Он пошарил по карманам, и понял, что у него нет карманов; потому что нет одежды, и тела как будто нет. Он попробовал встать и не смог, потому что тела действительно не было.

Я вышел из другой комнаты, сдёрнул его с дивана, запихал в стиральную машину. Я выпил залпом стакан молока, оно оказалось кислым, я скурил сигарету, дым был горьким, съёл кусок безвкусного чёрствого хлеба. Я посмотрел за окно, там шёл дождь, и далеко внизу чернели огромные лужи, чернели сонные машины, чернели безликие прохожие с зонтами. Я вышел под дождь и обошёл дом, прошёл дворами, пересёк проспект, дошёл до отделения банка. Снял со счёта денег. Выбросил чек в урну. Пошёл в метро. Кашка настиг меня около старой женщины с цветами. Он дышал, смотрел на меня ненавидящими глазами и шептал что-то, но слишком тихо, чтобы я мог его расслышать. «Нет, Кашка, — сказал я ему, — тебя не существует, ты же знаешь». Его размазанный силуэт никогда не обретал чёткость. Я слишком плохо придумал его. Конечно, он меня ненавидел за это.

Однажды Кашка стал частью метро, впитался в двери и эскалаторы, полицию, бомжей, лоточников и женщину с цветами. Потому что у любой фантазии должен быть дом. Потому что любая фантазия должна хоть где-то жить, ведь пущенное в бытие невозможно прогнать обратно. Мир добр к нашим фантазиям, и он даёт им место под землёй. Женщина смотрела на меня и молчала. Я купил у неё цветов. Вышел из метро и выбросил их. А потом пошёл обратно, в гулкую пустоту квартиры, в которой вечно ждала меня бархатная, шершавая темнота.

Почему я плачу, скажи мне, пожалуйста.

Записи из этого журнала по тегу «Разговорник»

  • 7

    В семь утра человечек внезапно решил принять ванну. В семь утра человечек понял, что это — абсурд; ведь когда он принимает таблетки, он глотает их, а…

  • Капанье

    Голый человек склонился над печкой, силясь услышать, откуда исходит капающий звук. Он глядит то на стену, то на холодильник около печки, и никак не…

  • Глобус

    Жил-был один очень старый человек. Жизнь его уже давно лишила всех людей, и единственной радостью осталось вращение глобуса, подаренного когда-то…


?

Log in

No account? Create an account