Александр Коперник

Психоделическая литература. После выпитого Я


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
Мальчик перестал кричать «Волки!»
singu
al_kop
С каждым годом я всё сильнее ощущаю, что нигде не был. В Норвегии, например. Или в Японии. То денег нет, то времени.

Вот проходит лето, и каждое лето ощущение, что оно может быть последним — усиливается. Кому вообще интересно, почему так? Ведь никому же. Всегда реакция одинакова: мол, «да ты меня переживёшь», или «а ну, прекрати даже думать об этом». А вдруг? Пока человек не умрёт, и ему, и всем прочим всегда кажется, что он — бессмертен. Почему, почему им всегда плевать на твои внутренние, глубинные переживания? И зачем они утверждают, что им — не плевать, если это так? Ведь если бы им было не плевать, они бы не цеплялись к твоему порыву таким образом; они бы не смотрели на тебя, как на шизика, утверждающего, что его похищало НЛО, не рассказывали бы тебе, что НЛО — это плод воображения, а ты — псих. Они бы хотя бы попробовали выслушать, что ли. Попытались посочувствовать, вместо того, чтобы морщиться и говорить, что ты — просто дурачок; попытались бы понять тебя, а не обсмеять; а возможно, даже поверили бы тебе. Хотя это, конечно, мало что даёт.

Они не знают будущего. Как и я, да. Но я хотя бы следую принципу, который диктуют рациональные основы: люди смертны и способны к разочарованиям. И когда я говорю: «Приходите на концерт, он может быть последним», — почему меня бросаются отговаривать, лить мне воду в уши о моём бессмертии? Это всё настолько пусто, что я даже не знаю, что и думать. Да, обидно будет звучать, что таким образом люди откладывают на потом, придумывают предварительное самооправдание для того, чтобы пропустить, слить возможность прийти. Конечно, они так не думают, но зачем они отрицают то, что является просто фактом? Любой концерт может быть последним. Даже не обязательно для этого помирать — достаточно просто продолжить понижать их частоту. В какой-то момент она дойдёт до нуля. Любое лето может быть последним; хотя для этого, да, уже надо умирать.

Я постоянно чувствую какое-то умирание. Уже очень, очень долго, ощущение усиливается; хотя, вероятно, это не имеет отношения к смерти, просто постоянно, по крупицам из жизни исчезают элементы осознанности, и на их месте остаётся механика. Почти любой скажет — у всех так; возможно. Кто-то может согнуть подкову, а кто-то не может сломать спичку; «что русскому хорошо, то немцу смерть» — люди разные, и все реагируют по-разному на одно и то же. Я ощущаю исчезновение, и в те моменты, когда я внезапно вываливаюсь из оцепенения — мне мучительно хочется это прекратить.

И я знаю, что всем до единого совершенно всё равно, что за этим кроется; люди, которые меня любят, хотят, чтобы я вбил в голову гвоздь и перестал думать (условно говоря). Они никогда не поверят, что мои ощущения имеют под собой хоть что-то, им нужно только, чтобы я перестал об этом думать. Они считают, что я — плохой персонаж из рассказа «Здесь могли бы водиться тигры»; параноик, преувеличивающий опасность, нытик и размазня (в разной степени). Вот так они решают за меня, что я — ною, что я говорю о какой-то опасности, что я «выдумываю». А уж стоит намекнуть на суицид — тут уж точно не остаётся ничего, кроме желания вытащить из меня мысли, сами мысли, никак не пытаясь докопаться до их причины. Чистая вера в симптоматическое лечение. Я не уверен, что это можно назвать заботой, хоть и не сомневаюсь, что людьми движут благие намерения.

Страшно осознавать, что, не перестав думать так, не перестав воспринимать настойчивые сигналы откуда-то изнутри, упорствуя в своих ощущениях, я в итоге лишусь всех друзей, подруг и останусь в вакууме; потому что тот, кого не получается спасти — неприятен, он надоедает своим нытьём. А то, что это — нытьё, и то, что надо спасать — даже нет нужды доказывать, это априори. Живу в своём страшненьком, маленьком, холодном мирке, цепляюсь за что-то эфемерное, и знаю, что сильно раздражаю окружающих фатализмом, унынием, неверием ни во что; и я бы рад избавиться от назойливых мыслей, но я понимаю, что как бы я не вытравливал их из себя, от их исчезновения не исчезнет их причина. Когда мальчик перстаёт кричать «Волки!», волки не исчезают.

Я никогда не был в Норвегии, и ощущаю, что никогда там не побываю. Расфокусированным зрением смотрю на клавиатуру. Буквы раздваиваются и разъезжаются из-за дивергенции зрительных осей, и в самом центре клавиатуры размыто — но отчётливо — появляется слово «ПОРА». Знать бы ещё, о чём это.

Комментарии отключены

Для этой записи комментарии отключены.

?

Log in

No account? Create an account