Александр Коперник

Психоделическая литература. После выпитого Я


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
Внутреннее зрение
head
al_kop
Видишь, я здесь, и снова стою, мёрзну на этом морозе, кожа лица уже ничего не чувствует, и руки в карманах — тоже, я бы достал их, растёр щёки, но это уже бесполезно. Летом было бы удобнее, но что поделать, если сейчас зима. Что поделать, если всё происходящее — всегда застигает врасплох, ворот не помогает от ветра, а капюшон — от дождя, что поделать, если в ботинках всегда дырки, а время — вообще беспощадная сука, и всё идёт куда-то, как будто делать ему больше нечего. Мне сказала на днях одна прелестная особа, мол, ты, Саша, определённо — сумасшедший, Саша, но это, Саша, привлекательно, и я бы — говорит — могла в тебя влюбиться. А я даже не придумал, что бы такое ответить, чтобы не показаться ненормальным; вот такой я глупый, хотя, в общем-то, не моё это дело уже.

Сегодня ты как-то особо хороша, мне нравится, как ты смотришь, и даже холод от этого ощущается не так уж болезненно, то есть, болезненно, не не так, как обычно. А ведь я не всегда стремился к тебе, кстати, я однажды даже ребёнком был, и не знал, что ты бываешь; а если и знал — то так же, как в детских мечтах о смерти (знаешь, я ведь мечтал о смерти, будучи ребёнком; я представлял, как пуля прошивает пряжку портупеи, и ранит меня в живот, я, конечно, не знал, как это больно, да и кто знает, пока не попробует; я просто представлял себе это в виде некой картинки, в которой я становился чем-то вроде восковой куклы, даже крови не было в тех моих мечтах, только образ того, как пуля прошивает пряжку и врывается в живот, и я падаю, держась за него; наверное, предполагаемые ощущения были такими же, как просто от туго затянутого ремня — представляешь, я любил затягивать ремень туго, чтобы он сдавливал мне всё как можно плотнее, буквально мешая дышать).

Мне нравится, как ты смотришь на меня своим неживым глазом, как ты жужжишь где-то в глубине, мне немного неприятно, что скоро меня прогонят отсюда, и снова придётся идти в одиночку, по тёмной дороге между заброшенным заводом и тюрьмой, там, где я однажды встретил чудовище; я тебе ещё не рассказывал, но я встретил чудовище. Вот, рассказываю. Больше сказать мне об этом нечего, поэтому просто поверь, что было страшно, хотя как-то странно говорить о страхе — любому бы было страшно встретить чудовище на тёмной дороге между заброшенным заводом и тюрьмой, где даже фонари не светятся от холода. Зимой дыхание намерзает на лице мелкими кристалликами льда, борода каменеет, и представляешь — вмёрзнет кто-то в породу, навсегда, а потом, когда всегда пройдёт, найдут его археологи — и определят возраст по бороде, даже не по самой бороде — а льду на ней. Возраст… он по льду только и определяется; время — слишком ненадёжная штука, и реально о возрасте можно сказать только на основании того, насколько ты промёрз, на основании корней льда, проросших внутрь тебя. Сто миллионов лет, пять минут — всё определяется только льдом, если отбросить время, на которое нельзя опираться.

Как однажды маленькая, ещё не окрепшая и не узнавшая человеческого коварства нефть выходит на поверхность земли, веря только в хорошее; как такая милая, ничего дурного не замышляющая мина неожиданно подскакивает с криком «попался!» — и смеётся, заливается; как жидкий, держащийся внутри себя слабыми связями химических предрассудков человек льётся из крана, заполняя собой густо измазанную чистящим средством посуду, получая очередную кратковременную форму; как? Как? Как ты можешь проводить вечность здесь, под палящим светом прожектора, глядя в одну точку, в которую периодически прихожу я? Я не знаю; не знаю, почему я думаю, будто отличаюсь от тебя.
Метки: ,

?

Log in

No account? Create an account