Александр Коперник

Психоделическая литература. После выпитого Я


Предыдущий пост Поделиться Следующий пост
Кореша, танки и землетрясения
head
al_kop
с Линн

Сделанного не воротишь, и пришлось смириться с тем, что на автобус уже не успеть. Я покинул подъезд, когда часы на руке пикнули одиннадцать. Посидев немного у подъезда, я скурил две сигареты. Мысли шли плавно и отрешенно. Их прервал порыв ветра, взметнувший влажную палую листву, и швырнувший ее мне в щеку. Как перчатку обиженный аристо...
Я встал и, не торопясь, побрел в глубины ночи. Город еще не спал, и то там, то тут прогуливались люди с собаками, влюбленные парочки, менты... выйдя на Ольховую, я ускорил шаг. До дома оставалось всего ничего: три-четыре часа упорной ходьбы.
Я не дошел до дома. У одного из перекрестков я встретил кореша, который изумился моему столь позднему появлению на его территории и предложил пойти к нему ночевать.
– Хорошо, – согласился я. Почему бы и нет, собственно. Он отвел меня в один из частных домиков. Мы немного выпили, а потом он сдвинул стол и открыл оказавшийся под ним люк.
– Пойдем, – сказал он.
– Куда? – удивился я.
– А какая разница? – спросил он. – Все равно здесь ловить нечего.
Я не мог не согласиться, и спустился за ним по шаткой приставной лестнице. Пройдя по абсолютно непроглядной тьме узкого коридорчика, мы уперлись в какую-то дверь. Кореш зазвенел ключами.
– Что там? – спросил я.
– Увидишь... – неопределенно пробормотал он, на ощупь определяя нужный ключ. Наконец он его нашел, щелкнул замок и на нас обрушился свет.
Комната, в которую мы попали, была похожа на инкубатор. Только очень большой. Странно как она вообще вместилась в то небольшое пространство, которое нарисовало мое воображение. Вдоль стен стояли ящики, похожие на поставленные на дыбы гробы. В дальнем конце виднелась еще одна дверь.
– Не понимаю, что это, – признался я.
– Это... – он пытался подыскать слова. Не находил, похоже. – В общем, – в итоге сообщил он, – это – я.
– Как так – ты?
– Это всякие разные я. Вон тот гроб, – он ткнул пальцем в один из ближайших, – я в детстве. Вон тот, – он указал на другой, – я на третьем курсе универа. Знаешь, это же так просто! Я-прошлые умерли. Но я не стал их хоронить в земле или забвении... Я их забальзамировал и расставил тут.
– Ясно, – сказал я, хотя ни черта не понял. – А зачем ты мне это показываешь?
– Да так... Ни за чем. Просто захотелось показать.
Мы поднялись обратно, легли спать. Когда я проснулся утром, голова была чистой и какой-то прозрачной. Выйдя на улицу и закурив, я вдруг понял, что кореш в чем-то был прав.
Я тоже умер вчера, когда ты сказала: «Я не хочу тебя больше видеть».

***

От бреда до бреда было минут по десять. Эти условные десять минут все наблюдаемые выглядели здоровыми, только грустными. И молчали. Кардиография, томография и тому подобные средства не давали значительных отклонений от нормы.
– Интересно, что это такое, – пробормотал лаборант, в очередной раз рассматривая картинку томограммы одного из «пациентов». – Почему они себя так ведут...
Лаборант отложил пленку и уставился на «пациента» сквозь зеркальное стекло. Тот бредил. Хотя, бредил – это весьма условно; он просто производил ртом какие-то звуки, напоминающие непонятное наречие. Ни один лингвист еще не смог даже сказать, на что это похоже, хотя записи разослали во все концы света.
Лаборант отвернулся от стекла и пошел в уборную. По дороге он встретил доктора Грина.
– Добрый вечер, – усталым голосом сказал доктор.
– Да, добрый, – ответил лаборант, и пошел было дальше, но доктор его окликнул:
– Что?..
– Добрый, говорю, – ответил лаборант, обернувшись.
Доктор побледнел.
– Вы бредите, – сказал он. – Я не понимаю вашего языка.
– А я ваш понимаю, – ответил лаборант, слегка оторопев от неожиданности. Доктор подошел к нему и сказал:
– Вы меня понимаете? Если да, то кивните.
– Не буду я кивать! Вы тоже меня отлично понимаете! – грубо ответил лаборант. Потом замолчал и кивнул. Доктор схватил его за плечо и поволок к завлабу.
– Он бредит! – с порога выпалил доктор. – Но пока что все понимает!
– Я не брежу! – закричал лаборант. – Не брежу!
– Что нон скзла? – спросил завлаб.
– Нзюя мочнор птит... аас, – ответил доктор.
Лаборант потерял сознание. Очнувшись, он услышал:
– Что, тоже научился говорить?
На него смотрел один из пациентов. Он был скучен, его лицо не вызывало никаких эмоций – и не содержало ничего.
– Да, – просто ответил лаборант. Они помолчали, а потом к ним пришла истина.

***

На окраине леса, на окраине бора, чащобы и непроглядного царства лесной нежити остановились два громадных танка. Люки распахнулись, и люди повылезали наружу. Разминая затекшие ноги, они что-то говорили друг другу, смеялись. Я посмотрел на ведуна.
– Что скажешь? – спросил я его.
– Злые это люди, скажу, – ответил ведун. – Всех надобно убить.
– Ну ты скор на расправу! – воскликнул я. Вообще, жители нашей деревни считали меня психом и дураком. А как еще назвать человека, осмеливающегося спорить с ведуном? А я никогда не мог понять, почему все его так боятся. Нормальный же вроде мужик.
– Скор-не скор, да ты посмотри на них. Припасов у них явно нет, маркитантов не видать. Значит, они не путешествуют. И на танках приехали. Злое они что-то затеяли, ох, злое.
Я немного подумал и понял, что склонен согласиться. Ведун для меня авторитетом не был, но мужиком глупым назвать его язык не поворачивался. Я обернулся вглубь леса и свистнул.
Минометы пошли в ход.

***

Ответы отчаянно требовали вопросов. Курсовик получался куцый. Марат с тоской посмотрел на часы. До сдачи рецензенту оставалось шесть часов.
Отложив обгрызенный карандаш, он встал и зашагал туда-сюда по комнате. Мыслей в голове было много, но все не о том. Марат пытался заставить себя думать в нужном направлении, но у него ничего не получалось.
– Блин, – сказал он, и Олег буркнул:
– Чего?
– Да ничего, – ответил Марат, сел обратно за стол и взял карандаш. Просидев так минут сорок, он понял, что тупо разглядывает написанную за вчерашний и сегодняшний день чушь.
– У тебя можно стрельнуть полтинник? – спросил он у Олега.
– В куртке, – кратко ответил тот и перелистнул страницу. Сетка скрипнула, потревоженная движением.
Марат взял денег, обулся и поплелся в магазин. Купив батон и банку пива, он вернулся обратно. Мыслей не появилось, но настроение явно улучшилось.
Четыре года спустя Марат стоял под балконом полуразрушенного здания. Время от времени звучали одиночные выстрелы. Патроны кончились, и жить оставалось совсем недолго.
– Я вот что думаю, – сказал Марат, ни к кому не обращаясь. Да и не к кому было. – Какая разница, где воевать, если победа невозможна?
Он прислонил «калаш» к кирпичной стене стволом вверх. И медленно пошел прочь от здания, чувствуя нацелившиеся ему в спину взгляды.

***

Под ногой треснул асфальт. Вообще, когда происходят землетрясения, все живое теряет ориентацию в пространстве. Это же просто невозможно понять: самое незыблемое и несокрушимое в мире, жизни, сознании вдруг перестает таковым быть.
Машка отскочила в сторону, хотя трещина не расползалась. Она присела, и ее чуть не вырвало.
Кое-как справившись с тошнотой и слабостью, она пошла дальше, постоянно боясь новых толчков и внимательно глядя под ноги. Толчков не происходило. Пожалуй, это было самым ужасным. Пройдя метров сто, она уперлась плечом в фонарный столб и слегка отдышалась. Мимо пробежал какой-то мужик в тренировочном костюме. Видимо, он бегал каждое утро, и какие-то землетрясения не могли стать причиной отлынивания от этой традиции. Машка с завистью посмотрела ему вслед и пошла дальше.
Зазвонил телефон. Она остановилась и достала его. «Номер неизвестен» – гласила надпись на экранчике. Машка нажала «ответить» и прижала трубку к уху.
– Алло, – сказала она.
– Привет, мы не знакомы, но у меня есть, что тебе сказать, – ответил мужской голос. – Обернись налево.
Машка повернула голову в нужном направлении. Оттуда уже несся отчаянный и безнадежный визг тормозов.

?

Log in

No account? Create an account